Знаменитые женщины > Софья Андреевна Толстая

Знаменитые женщины

Женщина всегда загадка

Софья Андреевна Толстая

Жены и родственницы знаменитых людей - - Опубликовано 06.05.2008 в 23:34

(1844-1919)

Софья Андреевна Толстая

«Я… и не знал, что можно так любить и быть таким счастливым», – писал Лев Толстой двоюродной тетушке Александре Андреевне о своем чувстве к Сонечке Берс. Самой же Сонечке нерешительный влюбленный признавался в следующем:

«Три недели я каждый день говорю: нынче все скажу и ухожу с той же тоской, раскаянием, страхом и счастьем в душе… Я беру с собою это письмо, чтобы отдать его вам, ежели опять мне нельзя или недостанет духу сказать вам все».

Его мечты исполнились: Сонечка стала его невестой. Накануне свадьбы, сообразуясь со своими представлениями о порядочности, Толстой протянул девушке свой дневник, который вел с девятнадцати лет, и практически заставил свою невесту прочитать все интимные откровения холостой жизни его владельца. Она, прочитав и ужаснувшись, проплакала всю ночь.

Осушив слезы, все обдумав, Сонечка Берс все же пошла с ним под венец. Верила, что ее чувство сделает любимого человека лучше и чище. Наверняка думала: выросший в сиротстве, он ведь никем по-настоящему не воспитывался…

«Счастье семейное поглощает меня»; «Мне так хорошо, так хорошо, я так ее люблю…» (Из дневника Л. Толстого, 5 января и 8 февраля 1863 года, спустя несколько месяцев после свадьбы.)
Уже на пятнадцатый день после свадьбы юная графиня Толстая помечает в своей записной книжке: «…стала я сегодня вдруг чувствовать, что он и я делаемся как-то больше и больше сами по себе».
В свою очередь и Лев Николаевич жаловался в своем дневнике на молодую жену: «Ее характер портится с каждым днем, я узнаю в ней и Поленьку и Машеньку с ворчаньем и озлобленными колокольчиками».
«Ужасно, страшно, бессмысленно, – размышляет будущий классик на первом же году супружеской жизни, за полтора месяца до рождения первенца, – связывать свое счастье с материальными условиями – жена, дети, здоровье, хозяйство, богатство».

Софья Андреевна перенесла девятнадцать беременностей, родила тринадцать детей, пятеро умерли маленькими, дочь Маша – взрослой, в 1906 году. Последнего сына, Ванечку, Толстые потеряли уже пожилыми. Графиня сама кормила почти всех детей, так как Толстой и слышать не хотел о кормилицах. Боясь уронить ребенка ночью при кормлении, она нередко спала на полу.

В письмах к близким друзьям Софья Андреевна откровенно признавалась: «Живу под страхом беременности…», «Кормлю и с ужасом понимаю, что опять беременна». Беременности с интервалом примерно в два года, как правило тяжелые, с трудными родами и осложнениями, изматывали ее. После пятого ребенка хотела принимать предохраняющие лекарства, что до глубины души возмутило Толстого и стало первым глубоким «надрезом» в их отношениях.

…Когда Софья Андреевна приехала в заброшенную до этого Ясную Поляну, она первым делом приказала вымыть полы. Женщины, подоткнув подолы длинных юбок, принялись за работу, и одна из них угодливо указала барыне на румяную босоногую девушку: «Вот эта… Сударушка барина…» С того самого времени образованная, умеющая прилично рисовать, музицировать, управлять усадьбой, Софья Андреевна бесконечно ревновала мужа к простой деревенской женщине, обладавшей только одним, но святым достоинством – любить Льва Николаевича так, как она не смогла.

Подобные «сударушки» были лишь развлечением в многотрудной жизни гения (хотя, конечно, и здесь не обходилось без драматических моментов, связанных с рождением внебрачных детей). Вся же «черновая», будничная работа по поддержанию более-менее ровного пламени в семейном очаге возлагалась на плечи законной супруги.

Иногда они расставались на время, просили друг у друга прощения за вольно или невольно нанесенные обиды и причиненные страдания, затем обменивались нежными письмами… Но стоило им соединиться – и снова разлад. К тому же графиня не могла примириться с манией религиозности Толстого. С детьми разлад был еще сильнее. Французский литератор Леруа-Болье, бывавший у Толстых в Ясной Поляне, рассказывал, что «за столом, когда отец говорил, сыновья с трудом скрывали скуку и недоверие».

О жизни этой семьи уже в те годы много судачили в свете. В дамских гостиных жалели «бедную Соню», которая подчас не успевала приноровить домашний уклад к изменившимся – в очередной раз! – взглядам мужа. То выписывались иностранцы-гувернеры и насаждалось строгое английское воспитание, то вдруг надо было в спешном порядке переходить на русские рубашки и общаться исключительно с крестьянскими детьми, потом опять возвращались англичанки… И так без конца.

Через сорок лет совместной жизни Софья Андреевна не без грустной иронии констатировала:

«…гению надо создать мирную, веселую, удобную обстановку, гения надо накормить, умыть, одеть, надо переписать его произведения бессчетное число раз, надо его любить, не дать поводов к ревности, чтоб он был спокоен, надо вскормить и воспитать бесчисленных детей, которых гений родит, но с которыми ему возиться и скучно, и нет времени».
«По старой памяти я разбегусь с своими интересами, мыслями – о детях, о книге, о чем-нибудь – и вижу удивленный, суровый отпор, как будто он хочет сказать: «А ты еще надеешься и лезешь ко мне с своими глупостями?» – писала графиня Толстая.

«Глупости»… Среди нескончаемой их череды немаловажное место по праву занимали «глупости» фотографические. Снимая то, что ей было дорого, – самого Толстого, детей, любимые пейзажи Ясной Поляны, – Софья Андреевна создала уникальную коллекцию фотографий, которую смело можно назвать летописью последних двадцати лет жизни Льва Николаевича. Фотографироваться Толстой не любил, считая это занятие пустой тратой времени. Чтобы избежать очередного скандала, Софья Андреевна старалась снимать мужа незаметно. И тот со временем настолько привык к каждодневной деятельности жены, что подчас, погруженный в работу или размышления, милостиво не обращал внимания на ее «фотографическую суету».

Художник Л. Пастернак видел в Софье Андреевне «крупного выдающегося человека». И. Бунин прямо говорил: «Очень талантлива художественно». Еще бы! Ведь она прекрасно играла на рояле, знала языки, историю, философию, очень любила поэзию, писала и публиковала стихи и прозу, а уже в зрелые годы стала заниматься живописью. Детей сама учила и наукам, и игре на фортепьяно. С девочками занималась домоводством, приобщала их к шитью, вышивке, вязанию. Да еще находила силы и время вести обширную переписку, посещать столичные концерты и театральные премьеры. Кого-то подбадривала, утешала, как, например, вечно пребывавшего в депрессии И. А. Гончарова. В многолетней дружбе с графиней Толстой находились А. Фет (он как-то сказал про нее: «Софья Андреевна по ножу ходит»), И. Репин, Н. Ге, В. Стасов и многие другие деятели культуры, неизменно отмечавшие наряду с гостеприимством и доброжелательностью ее живой ум и тонкий вкус.

«По ножу ходит…» Потому и диагноз, поставленный графине одним из врачей, может, и недалек от истины: паранойя. Были и бурные истерики, и угрозы уйти из жизни…

Сильную боль причинила графине публикация «Крейцеровой сонаты», в которой Толстой с беспощадной жестокостью развенчивал современный институт брака.

«…Я сама в сердце своем почувствовала, что эта повесть направлена в меня, – записала Софья Андреевна в своем дневнике 12 февраля 1891 года, – что она сразу нанесла мне рану, унизила меня в глазах всего мира и разрушила последнюю любовь между нами…»

Как-то Софье Андреевне понадобилась срочная операция, о чем врачи и доложили Толстому. Граф ответил:

«Я смотрю пессимистически на здоровье жены: она страдает серьезной болезнью. Приблизилась великая и торжественная минута смерти, которая на меня действует умилительно. И надо подчиниться воле Божией. Я против вмешательства, которое нарушает величие и торжественность акта. Все мы должны умереть не сегодня, завтра, через пять лет. И я устраняюсь…» На вопрос доктора, чем он советует утишить мучения супруги, ответил: «Страдания необходимы: они помогают приготовиться к великому акту смерти…»

Разрешение на операцию Софьи Андреевны, слава богу, дали дети, и графиня прожила после этого еще пятнадцать лет.

В минуты какого-то внутреннего откровения перед самим собой граф мог сделать и такие записи о своей жене:

«Я испытываю чувство уничтожения перед ней. Она так невозможно чиста и хороша и цельна для меня. Я не владею ею потому, что не смею, не чувствую себя достойным. Что-то мучает меня. Ревность к тому человеку, который стоил бы ее. Я не стою».

Дети далеко не всегда были на стороне Софьи Андреевны. В частности, по замечанию доктора филологических наук А. И. Овчаренко, дочь Александра «…с матерью не ладила, обвинив ту в несправедливом отношении к отцу. Эта неприязнь отразилась в книге «Трагедия Толстого», за которую ее осудил М. Горький.

Незадолго до кончины Софьи Андреевны произошло примирение: «Мать умерла у меня на руках. Я сказала: «Мама, я знала, ты была больна». Она ответила: «Я знаю, что мучила твоего отца, простишь ли ты мне когда-нибудь?» – и мы поцеловались и примирились перед смертью… И я была так счастлива».

В 1953 году в Нью-Йорке вышел двухтомник Александры Львовны «Отец», написанный по личным впечатлениям и пронизанный любовью «к этому необыкновенному, милому, чуткому, веселому и привлекательному, великому в простоте своей человеку…». Обстоятельств своего рождения она, конечно, помнить не могла…

«До сих пор вижу, как он удаляется по березовой аллее, – свидетельствовала ее сестра Татьяна. – И вижу мать, сидящую под деревьями у дома. Ее лицо искажено страданием. Широко раскрытыми глазами, мрачным, безжизненным взглядом смотрит она перед собою. Она должна была родить и уже чувствовала первые схватки. Было за полночь. Мой брат Илья пришел и бережно отвел ее до постели в ее комнату. К утру родилась дочь Александра».

Уже в зрелом возрасте графиня увлеклась музыкой Танеева и, сама того не желая, влюбилась в самого композитора. Узнав об этом, он был смущен и недоумевал, что делать ему, вхожему в гостеприимный дом Толстых на правах друга. Смущение его станет еще понятнее, если знать, что композитор придерживался нетрадиционной сексуальной ориентации. Некоторые говорили, что именно в связи с этой историей и ушел старый писатель, по сути дела, куда глаза глядят… Впрочем, ревновал Толстой и к Фету, к которому Софья Андреевна имела нежную дружескую привязанность.

«Но, конечно, я С. А. не оправдываю, – признавалась З. Н. Гиппиус. – В ночь ухода Толстой (по словам его собственного дневника) уже лежал в постели, но не спал, когда увидел свет из-за чуть притворенной двери в кабинете. Он понял, что это С. А. опять со свечой роется в его бумагах, ищет опять завещание. Ему стало так тяжело, что он долго не окликал ее. Наконец все-таки окликнул, и тогда она вышла, как будто только что встала «посмотреть, спокойно ли он спит», ибо «тревожилась о его здоровье». Эта ложь (все по записи Толстого) была последней каплей всех домашних лжей, которая и переполнила его чашу терпения…»

Как и многие исследователи творчества Л. Толстого, Р. Роллан не одобрял его безжалостных поступков, на которых в той или иной мере сказывалось влияние В. Черткова. И прежде всего в этом ряду отмечалось пресловутое завещание, коим Лев Николаевич лишал жену и детей права собственности на все свои произведения, в том числе и частные письма.

Вот что написал Лев Николаевич в своем прощальном письме Софье Андреевне осенью 1910 года, уходя из дома в последний раз и уже навсегда:

«Отъезд мой огорчит тебя. Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение мое в доме становится невыносимым…
Пожалуйста, пойми это и не езди за мной, если и узнаешь, где я. Такой твой приезд только ухудшит твое и мое положение, но не изменит моего решения. Благодарю тебя за твою честную 48-летнюю жизнь со мной и прошу простить меня во всем, чем я был виноват перед тобой, так же как и я от всей души прощаю тебя во всем том, чем ты могла быть виновата передо мной. Советую тебе помириться с тем новым положением, в которое ставит тебя мой отъезд, не иметь против меня недоброго чувства».
«Почему он бежал? – задавался вопросом И. А. Бунин в философско-публицистической работе «Освобождение Толстого». – Конечно, и потому, что «тесна жизнь в доме, место нечистоты есть дом», как говорил Будда. Конечно, и потому, что не стало больше сил выдерживать многолетние раздоры с Софьей Андреевной из-за Черткова, из-за имущества… Софья Андреевна, заболевшая в конце концов и душевно, и умственно, довела уже до настоящего ужаса своими преследованиями, и уже крайних пределов достиг стыд – жить в безобразии этих раздоров и в той «роскоши», которой казалась ему жизнь всей семьи и в которой и сам он был принужден жить…
…Софья Андреевна, узнав утром 28 октября о его бегстве, дважды покушалась на самоубийство (два раза убегала на пруд и топилась), рыдала весь день, била себя в грудь то тяжелым пресс-папье, то молотком, колола себя ножами, ножницами, рвалась выброситься в окно и все кричала:
– Я его найду, я убегу из дому, побегу на станцию! Ах, только бы узнать, где он! Уж тогда-то я его не выпущу, день и ночь буду караулить, спать буду у его двери!»

…Убитая горем, несколько суток не бравшая в рот ни крошки съестного пожилая женщина вдруг в мгновение ока взяла себя в руки, когда пришла телеграмма, что муж ее на станции Астапово, с высокой температурой.

«Она везла с собой все, что могло понадобиться… она ничего не забыла», – напишет Татьяна Толстая. Даже любимую подушку Льва Николаевича, увидев которую, умирающий заволновался. Его успокоили – подушку, сказали, привезла дочь. О том, что Софья Андреевна здесь, в соседнем вагончике, не говорили ни слова. Графиню не пустили к умирающему мужу: к ней были приставлены две фельдшерицы, которые крепко держали ее за руки…

…На письменном столе Софьи Андреевны хранилась записная книжка в красном шелковом переплете. На первом ее листе помечено: «Гр. С. Толстая. Свои и чужие мысли. 24 ноября 1882 года». На одной из страниц рукой владелицы записано собственное ее стихотворение, посвященное пятидесятилетию Льва Николаевича. В нем есть такие строки:

Нам на долю всем досталось
В лучах души его прожить…

«…Жить с творцом, который создает огромный мир, не существовавший до него, – можем ли мы понять и оценить все тревоги столь исключительной жизни?» – такой вопрос задаст самому себе и читателям Максим Горький, вхожий в дом Толстых и вынужденный защищать Софью Андреевну от нападок ее ненавистников.

Против несправедливого отношения к С. А. Толстой в свое время прекрасно высказался Константин Федин. В письме к бывшему секретарю писателя он подчеркивал: «Вы правы, конечно, что доброго Софья Андреевна сделала в жизни Толстого больше, нежели причинила этой жизни горьких обид. Тут Вы исполнили ее последнее Вам завещание – «заступиться» за нее. Благодарю Вас за этот труд…»

Оставьте свой отзыв!

Вам нужно войти, чтобы оставить комментарий.


Поиск по сайту

Реклама

Меню

Из этого раздела

Свежие комментарии

  • Serch: а я ее где-то видел. видимо тоже на фото. раньше ж...
  • Валентина: Мишель Мерсье мой кумир, читала про нее все емуары...
  • Зинульчик: Великолепная статья!!!Спасибо огромное......
  • Андрей Андреев: Анна действительн была последней русской царицей.П...

Реклама

Error. Page cannot be displayed. Please contact your service provider for more details. (24)


Поиск в Яндекс

Запрос: