Знаменитые женщины > Анна Андреевна Ахматова

Знаменитые женщины

Женщина всегда загадка

Анна Андреевна Ахматова

Писательницы, поэтессы - - Опубликовано 10.05.2008 в 23:28

(1889-1966)

Анна Андреевна Ахматова

Анна Горенко родилась в 1889 году в пригороде Одессы в семье морского офицера. Она была третьей из шести детей. Чахотка в этой семье велась по женской линии, начиная от матери. Двух сестер будущей поэтессы она безжалостно рано вырвала из жизни…

В 1905-м родители Ани расстались, и мать с детьми поселилась в Евпатории, потом в Киеве. Стихи Анна начала писать в одиннадцать лет, в восемнадцать стала уже известной, хотя первые четыре ее книги вышли общим тиражом в 4300 экземпляров…

«Она казалась русалкой, случайно заплывшей в темные недвижные воды царскосельских прудов, – вспоминала ее давняя подруга В. С. Срезневская. – Немудрено, что Николай Степанович Гумилев сразу и на долгие годы влюбился в эту, ставшую роковой, женщину своей музы».

Уже на склоне лет Анна Андреевна рассказывала: когда у нее был роман с Гумилевым, она уехала в Крым. Николай Степанович поехал туда, чтобы с ней увидеться. Приехал к даче, подошел к забору и заглянул в сад – она сидела на скамье в белом платье и читала книгу. Гумилев постоял, но не решился окликнуть ее и уехал в Петербург. Она рассказывала это и с горечью, и с гордостью, ибо именно такой была в ее представлении истинная любовь поэта…

В ремешках пенал и книги были,
Возвращалась я домой из школы.
Эти липы, видно, не забыли
Нашей встречи, мальчик мой веселый…

Первая случайная встреча состоялась еще в их гимназическую пору в декабре 1903 года. Анна поначалу не воспринимала его всерьез, так как в то время была увлечена питерским студентом Владимиром Кутузовым. Влюбленность как будто носила характер чисто платонический, но юный Гумилев от ревности сходил с ума.

Даже перед венчанием с Гумилевым Анна Горенко, ставшая невестой, не расставалась с фото своего любимого Кутузова:

«Он здесь со мной… Я могу его видеть – это так безумно хорошо… Я не смогу оторвать от него душу мою. Я отравлена на всю жизнь, горек яд неразделенной любви!.. Но Гумилев – моя судьба, и я покорно отдаюсь ей… Я клянусь вам всем для меня святым, что этот несчастный человек будет счастлив со мной».

«Гумилев – моя судьба…», «этот несчастный человек»… Какое странное, нечеловеческое прозрение!

Николай Гумилев пять лет добивался ее согласия. Неоднократно делал официальные предложения и – в который раз! – получив категоричный отказ, отправлялся развеяться в Париж или еще куда-нибудь.

Наконец согласие было получено. Через три дня жених отправился в… Африку. После его возвращения в апреле 1910 года они обвенчались. Родственники Анны на венчание не явились – они были против этого брака. Медовый месяц новобрачные решили провести в Париже…

Были ли счастливы два поэта, судить сложно. Но вся боль, вся трагедия их неудавшейся совместной жизни, по всей вероятности не заладившейся с самого начала, – в стихах Анны Андреевны.

Жгу до зари на окошке свечу
И ни о ком не тоскую,
Но не хочу, не хочу, не хочу
Знать, как целуют другую.

Можно понять отчаяние Гумилева, когда он прочитал стихи Анны Андреевны: «Муж хлестал меня узорчатым Вдвое сложенным ремнем…» Он жаловался своей ученице: «Ведь я, подумайте, из-за этих строк прослыл садистом… Я старался убедить ее, что таких выдумок нельзя печатать, что это неприлично – дурной вкус и дурной тон. Ведь читатели все принимают за правду и создают биографию поэта по его стихам… Но я ничего не мог поделать с ее украинским упрямством».

А она ведь говорила в стихах совсем о другом!

Муж хлестал меня узорчатым,
Вдвое сложенным ремнем.
Для тебя в окошке створчатом
Я всю ночь сижу с огнем.
Рассветает. И над кузницей
Подымается дымок.
Ах, со мной, печальной узницей,
Ты опять побыть не мог…

«…они были слишком свободными и большими людьми, – писала в своих воспоминаниях В. С. Срезневская, – чтобы стать парой воркующих «сизых голубков». Их отношения были скорее тайным единоборством…».
«Теперь я сознаю, я был во многом виноват, – признавался позднее Николай Гумилев. – Я очень скоро стал изменять ей. Но я не видел греха в моих изменах. Они, по-моему, прекрасно уживались с моей бессмертной любовью. А она требовала абсолютной верности. От меня. И от себя… И страшно сердилась, что я смеюсь». И добавлял: «Мне и в голову не приходило, что она талантлива. Ведь все барышни играют на рояле и пишут стихи…»

Требовала абсолютной верности… И тут же милостиво принимала более чем откровенные ухаживания молодого композитора Артура Лурье. Вдвоем они ездили отдыхать на острова. Устраивали интимные вечера, музицировали, Лурье сочинял романсы на стихи своей «повелительницы». Но музыкально-поэтический роман пришлось прервать: все-таки оба еще состояли в официальном браке. По свидетельствам современников, юная жена ветреного Артура нисколько не ревновала и даже дочку назвала Анной. Сам Лурье, в 1922-м покинув Россию, жил в Европе, Америке. Забыть Ахматову так и не смог, искал в ее стихотворениях «себя и любовь к себе».

Анна Андреевна Ахматова

А забыть Ахматову, видимо, было невозможно. Вот какой запомнил ее в то время художник Юрий Анненков:

«Анна Ахматова, застенчивая и элегантно-небрежная красавица, со своей «незавитой челкой», прикрывавшей лоб, и с редкостной грацией полудвижений и полужестов, – читала, почти напевая, свои ранние стихи.
…Грусть была… наиболее характерным выражением лица Ахматовой. Даже – когда она улыбалась. И эта чарующая грусть делала ее лицо особенно красивым. Всякий раз, когда я видел ее, слушал ее чтение или разговаривал с нею, я не мог оторваться от ее лица: глаза, губы, вся ее стройность были тоже символом поэзии».
«После явления Ахматовой нарастающим потоком в поэзию хлынули женщины, теперь их в нашей поэзии, вероятно, больше, чем мужчин, – годы спустя констатировал поэт Давид Самойлов. – Может быть, именно об этом она и пожалела. Ибо в лирике она утверждала не пресловутое «женское начало», а равенство в чувстве, в глубине переживания, в силе мысли. Ее никто не называл поэтессой. Она – Поэт».

Не потому ли Анна Андреевна однажды воскликнула в стихотворении:

«Увы! лирический поэт Обязан быть мужчиной…»

…«Счастие» Гумилева заключалось не только в близких – жене и сыне, родившемся в 1912 году, но и в путешествиях, других странах и женщинах.

Уже весной 1913 года в отношениях поэтической четы назрел глубокий кризис. Что же нужно было пережить двадцатипятилетней женщине, чтобы с горькой откровенностью признаться:

«Так много камней брошено в меня, Что ни один из них уже не страшен…»?

В том же году у Гумилева от связи с актрисой Ольгой Высотской родился сын, названный Орестом. А что же Анна Андреевна?

Она действительно ничего не боялась. Летом 1914-го ее познакомили с Борисом Анрепом…

Много позже он вспоминал:

«…при встрече с ней я был очарован: волнующая личность, тонкие острые замечания, а главное – прекрасные, мучительно трогательные стихи. Недоброво (критик, товарищ по гимназии Б. Анрепа. – Авт.) ставил ее выше всех остальных поэтов того времени… Мы катались в санях; обедали в ресторанах; и все время я просил ее читать мне стихи; она улыбалась и напевала их тихим голосом. Часто мы молчали и слушали всякие звуки вокруг нас».

Грянула Первая мировая… Анреп использовал каждый краткосрочный отпуск с фронта, чтобы увидеться в Петрограде с Ахматовой. В один из дней Февральской революции он, сняв офицерские погоны, с риском для жизни прошел к ней через Неву. Сказал, что уезжает в Англию. Они простились. «Не с теми я, кто бросил землю…»

Ты – отступник: за остров зеленый
Отдал, отдал родную страну,
Наши песни, и наши иконы,
И над озером тихим сосну…

Именно к Борису Анрепу обращена большая часть ее стихов – как до, так и после их разлуки. Можно считать, как утверждают многие литературоведы, что вся любовная лирика в сборниках «Белая стая» (1917) и «Подорожник» (1921) посвящена ему.

За границей Борис стал известным художником. Моделью для Сострадания в его многофигурной мозаике, украшающей вестибюль Национальной галереи Англии, он выбрал портрет Анны Андреевны…

С Гумилевым она развелась в 1918-м, хотя фактически рассталась еще пять лет назад. «Аня сказала, что хочет навеки расстаться с ним, – вспоминала подруга, в присутствии которой это происходило. – Коля страшно побледнел, помолчал и сказал: «Я всегда говорил, что ты совершенно свободна делать все, что ты хочешь». На другой день он предложил руку красавице Анне Энгельгардт…

В 1921-м Николай Гумилев, обвиненный в участии в заговоре бывших офицеров царской армии против советской власти, был расстрелян. Степень его виновности до сих пор вызывает множество вопросов.

Я гибель накликала милым,
И гибли один за другим.
О, горе мне! Эти могилы
Предсказаны словом моим…

После этого трагического события в стихах поэтессы все чаще и чаще начинает звучать тема горького вдовства…

«Несомненно, что Анна Андреевна, – считает доктор филологических наук И. Бернштейн, – в самом деле почувствовала себя тогда вдовой, и это чувство сохранилось у нее до самой смерти, как бы ни складывалась в дальнейшем ее личная судьба».

Анна Ахматова имела, пожалуй, врожденное мужество ни от чего не отрекаться. Это проявлялось и в личной ее жизни, и в том примере гражданственности, который она показала литераторам своего и последующих поколений. Она не уехала, не захотела укрыться от революции за границей, как это сделали иные поэты. Некий голос – об этом она говорила в стихах – звал ее туда, но…

Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда…»
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

В авторской рукописи это одно из самых знаменитых ахматовских стихотворений предварялось инициалами Б. А. Позднее, чтобы не навлечь новых несчастий, Ахматова вычеркнула это и все остальные посвящения Борису Анрепу.

…Когда кто-то из близких сказал, что у сына Анны Андреевны трудный характер, она резко ответила: «Не забывайте, что его с девяти лет не записывали ни в одну библиотеку как сына расстрелянного врага народа». Известны и такие слова Ахматовой: «Я родила этого мальчика для каторги!» Первый раз Льва Николаевича арестовали в 1935 году, второй – в 1938-м, третий – в 1949-м. Чтобы спасти его, она, как пишет Лев Колодный, «принесла в жертву свою честь. Страдающая, отверженная, написала цикл стихотворений «Слава миру», посвященный главному «борцу за мир»… Ахматова завещала не включать эти стихи в свои сборники… Жертву Ахматовой Сталин не принял. Сына не вернул». Лишь в 1956 году дело на него было прекращено «за отсутствием состава преступления». Впоследствии он стал крупным ученым, доктором исторических наук. В утрате лучших лет, отнятых ГУЛАГом, сын обвинял не советскую власть, а ее – свою мать.

…О браке с востоковедом Владимиром Шилейко Ахматова говорила как о мрачном недоразумении, однако без тени злопамятности, тоном, нисколько не похожим на гнев и отчаяние стихов, ему адресованных. В глубине души она осознавала: счастливая в личной жизни поэтесса хорошие стихи пишет не всегда – парадокс!

Только после разрыва с Шилейко Анна Андреевна узнала, что никогда не была его женой официально. Когда Ахматова вселилась в квартиру Шилейко, он сказал, что сам пойдет к управдому, чтобы сделать соответствующие отметки и записи. А несколько дней спустя сообщил, что их брак узаконен, как положено. Конечно, поэтессе и в голову не пришло это проверить. Но когда брак распался, Ахматова пошла в домоуправление, чтобы оформить развод. И, к большому своему удивлению, не обнаружила ни малейших сведений о заключенном браке…

С Николаем Пуниным Анна Андреевна «кажется, прожила… на несколько лет дольше, чем было необходимо» – это ее слова.

Поэтессе пришлось жить в одной квартире с прежней женой Пунина и их дочкой Ирой. Обстановка, естественно, была напряженной и не слишком дружелюбной. Несмотря на это, обедали за одним столом, «семьей» – Пунин не хотел разводиться. В 1930-м Анна Андреевна попыталась оставить Пунина, но тот пригрозил самоубийством.

В этом браке, как подчеркивают литературоведы, Ахматова не жертвовала своей музой, как в случае с Шилейко, просто та редко являлась ей – жарить котлеты и одновременно сочинять стихи она не умела… В конце концов Пунин нашел ей замену, приведя в дом очередную жену.

Инна Кошелева подчеркивает:

«Мужчины, не сумевшие дать Ахматовой ни счастья, ни обычной защищенности, могли, однако, оценить масштаб личности той, с кем прошли отрезок жизни. В эвакуации, в самаркандской больнице, на грани жизни и смерти Пунин пишет Ахматовой письмо, в котором будут слова:
«Вы казались мне тогда и сейчас тоже – высшим выражением Бессмертного, какое я только встречал в жизни… И мне показалось…что нет другого человека, жизнь которого была бы так цельна и потому так совершенна, как Ваша. Многое из того, что я не оправдывал в Вас, встало передо мной не только оправданным, но и, пожалуй, наиболее прекрасным…»

Он не раз подвергался арестам. В 1953-м умер в лагере…

Случился в жизни Анны Андреевны еще некий врач с литературной фамилией Гаршин, неоднократно предлагавший ей руку и сердце.

«Уставшая скитаться по чужим домам, она дала ему согласие на брак, – рассказывает И. Кошелева. – Гаршин очень достойно перенес блокаду… но его психика сдала. В снах стала являться умершая жена, которая «заклинала не жениться на Анне Андреевне». И когда Ахматова вернулась в родной город, Гаршин не встретил ее, не позаботился о том, где и как она будет жить. Та восприняла это как предательство и даже через несколько лет отказалась проститься с умершим Владимиром Георгиевичем».

…По воспоминаниям современников, внешности и душевному складу Анны Андреевны было присуще необычайное благородство, придававшее величавость всему, что она говорила и делала. Это чувствовали даже дети. Маленький Лева просил ее: «Мама, не королевствуй!» Наделенная редкой красотой жестов и движений, она никогда не терялась в толпе. Страх оказаться мелким рядом с ней будто сковывал самых близких ей людей – может быть, именно этого не выдержал Николай Гумилев? Ахматова понимала подобную боязнь и часто страдала по этой причине.

Была она очень высокая, горбоносая, со знаменитой челкой на глаза, очень худая в молодые годы, полная в последние (располнела после перенесенного тифа).

Не так уж много времени проводила Анна Андреевна за письменным столом, но в жизни ее почти не было минуты, когда бы она не прислушивалась к строкам, постоянно звучавшим в душе. И только когда они становились, на ее взгляд, безукоризненно точными, записывала в «белоснежную тетрадь». Она чуть-чуть подтрунивала над писателями, тщательно создающими себе «условия» для работы. Муза не погнушается прийти к поэту, несмотря ни на что, если только он настоящий поэт, а не «самозванец»…

Будучи сама стесненной в средствах, она тем не менее всегда с готовностью бросалась на помощь другим, подчас делилась последним. Вот несколько строк из дневника Корнея Чуковского:

«Вчера в Доме ученых встретил Анну Ахматову… «Приходите ко мне сегодня, я вам дам бутылку молока для вашей девочки». Вечером забежал к ней – и дала! Чтобы в феврале 1921 года один человек предложил другому бутылку молока!»

И таких примеров ее удивительной душевной щедрости можно приводить бесконечно много.

Буквально через год-другой Корней Иванович в статье «Две России (Ахматова и Маяковский)» весьма своеобразно отблагодарил Анну Андреевну:

«Читая «Белую стаю» Ахматовой – вторую книгу ее стихов (запамятовал Корней Иванович – третью. – Авт.), – я думал: уже не поторопилась ли Ахматова в монахини? У первой книги было только название монашеское – «Четки», а вторая вся до последней страницы пропитана монастырской эстетикой. В облике Ахматовой означилась какая-то жесткая страсть, и, по ее словам, губы у нее стали «надменные», глаза «пророческие», руки «восковые», «сухие». Я как вижу черный клобук над ее пророческим ликом…»

Статья вроде бы и не ругательная и даже, по мнению некоторых историков литературы, написана с любовью, но все же, все же…

Не с легкой ли руки Чуковского началось дуболомное навешивание «монашеских» и прочих ярлыков? И понеслось со страниц газет и журналов: «Позор литературной внутренней эмигрантке!», «Нет – нутряной антиреволюционности Анны Ахматовой!», «В нашей литературе Ходасевичей, Ахматовых и т.д. быть не должно». «Как? Разве Ахматова еще жива?».

Неисповедимы пути Господни и… сильных мира сего. По высочайшему соизволению И. В. Сталина состоялось кратковременное возвращение из небытия: в 1940 году вышел сборник Ахматовой под названием «Из шести книг». В него вошли пять старых (в «прилизанном» виде) сборников и новые стихи поэтессы, помеченные 1924-1940-м…

А во время войны в одну из тревожных ночей домой к Анне Андреевне явился летчик, которому было приказано вывезти ее из блокадного Ленинграда. После Победы в Москве готовился к изданию большой стихотворный сборник Ахматовой. Анна Андреевна еще успела подержать в руках его сигнальный экземпляр. Но снова пришлась не ко двору… И почти весь 10-тысячный тираж был уничтожен.

И все-таки она продолжала работать. Изредка выступала на вечерах. Об одном из таких выступлений вспоминал Д. Самойлов:

«Она читала неторопливо, низким голосом, напевно и внятно, читала величественно и с какой-то особой ответственностью за каждое произнесенное слово. Ее приветствовали долгой овацией. Весь зал встал.
Потом передавали, будто Сталин, узнавший об этом, спросил:
– Кто организовал вставание?».
«Анна Ахматова является одним из представителей безыдейного реакционного болота. Она… является одним из знаменосцев пустой, безыдейной аристократическо-салонной поэзии, абсолютно чуждой советской литературе…»

За этим выступлением секретаря ЦК КПСС Андрея Жданова последовало печально знаменитое постановление ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград», на страницах которых публиковались произведения Ахматовой. Это постановление стало приговором и упомянутым журналам, и стихам поэтессы.

Потом Анна Андреевна часто рассказывала, как она узнала об этом. Газет она не получала, радио у нее не было. Кто-то позвонил и спросил, как она себя чувствует. И еще, и еще кто-то… Слегка недоумевая, она отвечала всем: все хорошо, благодарю вас, все в порядке… И выйдя зачем-то на улицу, прочла, встав на цыпочки, поверх чужих голов, газету с докладом Жданова. Жизнь для нее остановилась…

Неуклонно, тупо и жестоко
И неодолимо, как гранит,
От Либавы до Владивостока
Грозная анафема гудит.

«Ее, величавую, гордую, всегда мне было жаль, – признавалась в своих записных книжках актриса Фаина Раневская. – Когда же появилось «постановление», я помчалась в Ленинград. Открыла дверь Анна Андреевна. Я испугалась ее бледности, синих губ. Молчали мы обе. Хотела ее напоить чаем, отказалась. В доме не было ничего съестного. Я помчалась в лавку, купила что-то нужное, хотела ее кормить. Она лежала, ее знобило. Есть отказалась. До смертного часа запомнила этот день ее и мой – муки за нее и страх за нее. Потом стала ее выводить на улицу, и только через много дней она вдруг сказала: «Скажите, зачем Великой моей стране, изгнавшей Гитлера со всей техникой, понадобилось пройти всеми танками по грудной клетке одной больной старухи…»

После исключения из Союза писателей Ахматову лишили продовольственных карточек. Она получала крошечную пенсию, на которую жить было невозможно. Друзья организовали тайный фонд помощи поэтессе – по тем временам это являлось истинным героизмом! Ежедневно у ее квартиры ставили коробку, в которую опускали продкарточки. Иногда их набиралось до сорока в день. Она горевала, что люди отрывают от себя необходимое, а карточки сдавала в домоуправление.

«Учеников злорадное глумленье И равнодушие толпы» к ней, к счастью, не относилось. Рассказывая об этом много лет спустя, Анна Андреевна добавляла с грустной улыбкой: «Они покупали мне апельсины и шоколад, как больной, а я была просто голодная».

Нет! и не под чуждым небосводом
И не под защитой чуждых крыл –
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.

Поэму «Реквием» поэтесса писала несколько лет.

«Что за трагический парадокс: в 1946 году Жданов говорил об Ахматовой как о «барыньке, мечущейся между будуаром и молельней», клеймил камерность ее стихов. А она создавала плач о горе миллионов, к несчастью которых был причастен и тот, кто поучал ее, как надо отражать народную жизнь!» – восклицал литератор Анатолий Найман.

А ведь еще в 1915-м появилась ее «камерная» «Молитва»:

Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар –
Так молюсь за твоей литургией
После стольких томительных дней,
Чтобы туча над темной Россией
Стала облаком в славе лучей.

И одной из немногих в июле 1914-го она поняла:

Сроки страшные близятся. Скоро
Станет тесно от свежих могил.
Ждите глада, и труса, и мора,
И затменья небесных светил…

Именно она, «полумонахиня, полублудница», как называл ее Жданов, выступала в осажденном Ленинграде по Всесоюзному радио:

«Мои дорогие согражданки, матери, жены и сестры Ленинграда!.. Нет, город, взрастивший таких женщин, не может быть побежден…»

И писала стихи, которые сделали бы честь любому мужчине, называющему себя поэтом:

Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова, –
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово…

«…она несла дежурство как рядовой боец противовоздушной обороны. Она шила мешки для песка, которыми обкладывали траншеи-убежища в саду того же Фонтанного дома, под кленом, воспетым ею в «Поэме без героя». В то же время она писала стихи, пламенные, лаконичные…» – свидетельствовала Ольга Берггольц.

Она оставалась верующей, и сейчас порой говорят о том, что вера явилась ее спасением, ее якорем. Может быть…

О последнем чувстве Анны Андреевны к иностранцу по имени Исайя Берлин сегодня пишут достаточно часто. Как бы то ни было, встреча с ним 25 ноября 1945 года чем-то задела сердце Анны Андреевны. В тот же день поэтесса, которой было пятьдесят шесть лет, написала пять стихотворений, объединенных в цикл «Любовь».

И. Берлин, сотрудник британского посольства, профессор Оксфорда, родился в Петербурге на двадцать лет позже Анны Андреевны. Он великолепно знал Россию, ее историю и культуру. Известным ему оказалось и имя Ахматовой, к которой он попал с одним критиком. Это роковое свидание (они проговорили до утра!) круто изменило и без того трудную жизнь поэтессы. Сталин, узнав, что она осмелилась без разрешения властей встречаться с иностранцем, был разгневан: «Оказывается, наша монахиня принимает визиты иностранных шпионов!»

Горькой было мне усладой
Счастье вместо долга,
Говорила с кем не надо,
Говорила долго…

После отъезда профессора в квартире Ахматовой был установлен микрофон, в подъезде введена пропускная система… Тогда-то и родилось в верхах злополучное постановление о «безыдейности и камерности».

Через десять лет, летом 1956 года, Исайя Берлин приехал в Москву и очень хотел увидеться с Ахматовой. Встреча не состоялась – Анна Андреевна боялась за сына, только что вернувшегося из очередной ссылки.

Сюда принесла я блаженную память
Последней невстречи с тобой –
Холодное, чистое, легкое пламя
Победы моей над судьбой.

В 1964 году в Италии Ахматовой вручили международную литературную премию «Этна-Таормина». 1965 год – последний и, пожалуй, счастливый год ее жизни: вышла наиболее полная книга «Бег времени». Кажется, поэтесса ждала ее всю жизнь. В этом же году она еще раз встретилась с героем своего последнего романа – в июне поэтесса приехала в Оксфорд на церемонию вручения Диплома почетного доктора литературы. Потом побывала и в Лондоне, и в Париже, где после сорока восьми лет разлуки увиделась с Борисом Анрепом: «Мы не поднимали друг на друга глаз – мы оба чувствовали себя убийцами…»

Поездки этих лет стали прямой противоположностью путешествиям молодости: тогда она бывала, где хотела, – тут ее возили; тогда она глядела на мир – тут глядели на нее. Оформление визы тянулось несколько месяцев, а билет на лондонский поезд поэтессе выдали только в день отъезда. Она грустно говорила:

«Они что, думают, что я не вернусь? Что я для того здесь осталась, когда все уезжали, для того прожила на этой земле всю – и такую – жизнь, чтобы сейчас все менять?»

С годами чувство юмора ее не иссякало.

«Мне некоторые советуют выкрасить волосы, – говорила Анна Андреевна. – Я не хочу. Так мне за седину хоть место в трамвае уступят, а если буду крашеная: «Ну и стой, стерва, стой!»

Когда поэтессе перевалило за семьдесят пять, все чаще стала она проводить дни и месяцы в больницах. С изумлением убеждалась, что простые люди знают ее. «Ты, говорят, хорошо стихи пишешь, – замечала санитарка, причесывая ее. – Даша, буфетчица, сказывала». Она и ее товарки в отличие от профессиональных критиков уж точно знали, что эта немолодая, величавая седая женщина и есть самая главная «специалистка по женской любви». Часто Анна Андреевна находила им в утешение слова самые банальные и самые необходимые: «Научно доказано, что мужчины – низшая раса». Ей, имевшей на своем веку не одно замужество, было это известно доподлинно… И еще она точно знала, что всех великих мужчин сделали женщины.

Вскоре после приезда из Англии она заболела – четвертый инфаркт. Пролежав несколько месяцев в Боткинской больнице, отправилась с Ниной Ольшевской, матерью актера Алексея Баталова, в санаторий «Внуково». 4 марта еще чувствовала себя хорошо – продиктовала письма, распорядилась, кому отослать последние экземпляры «Бега времени». А на заре 5 марта 1966 года ее измученное сердце остановилось.

И слава лебедью плыла
Сквозь золотистый дым.
А ты, любовь, всегда была
Отчаяньем моим.

Оставьте свой отзыв!

Вам нужно войти, чтобы оставить комментарий.


Поиск по сайту

Реклама

Меню

Из этого раздела

Свежие комментарии

  • Serch: а я ее где-то видел. видимо тоже на фото. раньше ж...
  • Валентина: Мишель Мерсье мой кумир, читала про нее все емуары...
  • Зинульчик: Великолепная статья!!!Спасибо огромное......
  • Андрей Андреев: Анна действительн была последней русской царицей.П...

Реклама

Error. Page cannot be displayed. Please contact your service provider for more details. (13)


Поиск в Яндекс

Запрос: